«Он огорчался, если в фильмах видел войну ненатуральную»

  • от редакции
  • 27.04.2018
  • 294

Мой дедушка, Адам Карпович Мудрый, ро­дился в 1931 году. Это мы все так считаем, а на самом деле никаких документов, подтверж­дающих время и место его рождения, нет. Сам дедушка говорит, что ещё в детстве кто-то ему сказал, что на свет он появился в начале лета, «на Троицу». Вот наша семья и решила празд­новать день его рождения 1 июля. В паспорте деда стоит только год рождения. И эта дата, скорее всего, тоже неточная. 1931-й ему поста­вили наугад в детском доме, так как докумен­ты во время войны затерялись, а близких род­ственников, которые сказали бы точно, не было.

О Великой Отечественной войне дедушка вспоминал очень редко. Хотя в душе, вероят­ней всего,  думал о ней часто. Если что-то нам рассказывал про войну, то потом долго сидел и молчал, расстроенный, надолго уходил в себя. Фильмы о военной поре смотрел жадно и очень огорчался, если видел войну парадную, ненатуральную. Сразу подмечал необмятую форму на актёрах, играющих фронтовиков, фальшивость в голосах, эмоциях, поведении киношных героев. Из всех фильмов о войне по-настоящему уважал киноленты «Они сража­лись за Родину» и «Судьба человека».

Я помню, как он сжимался, услышав по ра­дио или по телевизору лающую немецкую речь. Он как-то моей маме сказал, что это, навер­ное, «от памяти». Дед часто говорил, что о его жизни можно написать целую книгу, только по­лучилась бы она такая страшная… И читать её охотников нашлось бы немного.

Дедушка родился тринадцатым ребёнком в семье — недоношенным, чахлым мальчиком. Ро­дители дали ему библейское имя — Адам, а сами не надеялись, что сын выживет. А он, на удив­ление, выжил. Жили они тогда в белорусской деревне Махновичи. Его отец работал лесни­ком, а мать вела домашнее хозяйство. До войны удалось окончить только три класса шко­лы, до которой приходилось ходить ежеднев­но по семь километров. До конца жизни дедуш­ка гордился поразительной памятью и краси­вым почерком.

Началась война. Отца мобилизовали в  пер­вые же дни. А потом… Потом больше никаких вестей от него семья не получала. Уже после войны дедушка, запрашивая архивы, выяснил, что его отец в июле 1941 года пропал без вести. Других данных не нашлось. Может, попал в окружение — сколько таких было в  первые ме­сяцы войны — и в дальнейшем следы его зате­рялись. Но дедушка верил: если бы отец был жив, то обязательно отыскал бы его после Побе­ды.

О своей маме дедушка рассказывал с уди­вительной нежностью. С годами её образ, на­верное, всё дальше уходил от него, но он по­мнил: «Она была маленького росточка, худень­кая такая, чернявенькая…».

Он рассказывал, как их деревню часто бом­били, бои шли днём и ночью. Народ прятался в лесах, а как чуть стихало, возвращались в дома. Мальчишки быстро научились различать свои и чужие самолёты, долетит или не доле­тит мина, целая найденная граната или только болванка. А в оружии были просто специалис­тами. Собирали его «на всякий случай» и пря­тали. Стрелять учились «про запас»: а вдруг в партизаны возьмут.

Однажды взрывом гранаты дедушке разво­ротило щеку, повредило веко. Думали, слепым будет на всю жизнь. Но повезло, зрение сохра­нилось, остался только шрам на щеке да один глаз был прикрыт чуточку больше другого.

Как рассказывал дедушка, особенно страш­но было, когда пришли каратели. Схватили всех, кто не успел убежать, заперли в большом сарае и подожгли: мстили за партизан. А парти­заны всего-то и успели какую-то машину подорвать. Несколько раз они приходили в дерев­ню за продуктами, голодные и оборванные. Де­ревенские сами ели хлеб с травой, но с парти­занами делились последним куском. Правда, случались среди партизан и такие, кто особо не церемонился, не заботясь о голодных де­тях.

Дедушке и его маме в тот раз удалось спас­тись. Сначала прятались в лесу. Потом, когда немцы собак пустили, пришлось уходить на болото. А болото топкое и простреливалось хорошо. Кто-то из убежавших утонул, а кого шальной пулей убило или ранило. Детям страшно было, но и любопытно. Пули на излё­те забавно чирикали, и детишки пытались ло­вить их шапками.

Потом каратели из сожжённого хутора ушли, но хуторяне, оставшиеся в живых, возвращать­ся домой боялись: немцы частенько туда на­ведывались, да и полицаи свирепствовали. От долгого пребывания в болотной сырости у лю­дей начинали загнивать малейшие ранки, взрослые и дети покрывались чирьями,  страшно мучаясь. Кожу между пальцами ног разъе­дало до мяса. Мальчишки, и мой дедушка с ними, как-то нашли немецкую телегу, открути­ли колесо и набрали немного колёсной смаз­ки. Ею и мазали между пальцами. Но хуже всего стало, когда началась цинга и зубы сами по себе выпадали.

Дедушкина мама тихо угасла в 1943 году. Остался мальчишка один-одинёшенек. Выжить помогли добрые люди да, наверное, судьба.

После освобождения Белоруссии деда оп­ределили в детский дом. Он убегал, возвраща­ли — снова убегал. На всю жизнь усвоил прави­ло «никогда ничего ни у кого не проси». И не просил. Даже у дальних тёток, отыскавших его уже после войны. Пошёл учеником к сапожни­ку, выучился ремеслу. Потом встретил мою ба­бушку, с которой вместе прожили почти пять­десят лет. Полвека честно проработал шофе­ром, прожил достойную жизнь.

Поклон тебе, дед. И светлая память.

Дмитрий Терещенко